Ната

Ната работала переводчиком с итальянского. Ну и на итальянский, конечно. Вообще-то образование у нее было историческое, но папа-дипломат, так что все детство прошло в Риме.

Италия в советские времена, хоть и считалась, и была, конечно, настоящей заграницей, и оформляться туда надо было через все парткомы и райкомы, все равно казалась обывателям чем-то близкой и неопасной. Тото Кутуньо, Челентано и все такое. Не США же, и не ФРГ. «Пусть трепещет Пентагон, Вашингтон, Сайгон и Бонн!» И ни слова про Рим!

Итальянцы же - это как мы, только веселые и поют?, - спрашивала Нату приятельница. Ната кивала - как объяснить женщине, которая однажды съездила в Софию и очень боялась там провокаций, как живут люди в Италии.
Разные, - отвечала Ната, - есть и веселые, некоторые поют, конечно!

Ната жила с мамой. Папа умер. Сгорел на дипломатической работе, - говорила мама. Правда, Ната считала, что к смерти отца привел его развод с мамой и женитьба на молоденькой. Начались большие неприятности на работе (не без участия мамы), выговор по партийной линии. Дело в том, что дедушка, мамин отец, имел неплохие связи, так что изменщика в семье решили проучить, но, возможно, слегка перестарались - или отец оказался нестойким. Твой папаша - слабый человек!, - так и говорил дед.

После ухода отца из семьи, а потом и из жизни, мама стала главной в доме. Нате было уже за тридцать, а мужа не находилось. Она была полноватая, невысокая - но многим это совершенно не мешает. Вполне симпатичная. Может, запросы были высоки, может, просто не складывалось.

Если мужа нет, иди в аспирантуру!, - посоветовала мама, и Ната стала писать диссертацию. Ей это было совершенно неинтересно, но… Будешь преподавать, - убеждала мать, - каникулы зимой, каникулы летом, плохо ли? Ната защитилась и стала работать в институте. И да - большие каникулы, и занятия не каждый день.

На кафедре было достаточно мужчин, но одни были безнадежно женаты, другие совсем не нравились. Или им не нравилась Ната.

Жизнь текла по привычному расписанию. Три раза в неделю - лекции, семинары, заседания кафедры, собрания. Иногда с приятельницей - в театр. Вечера - с мамой у телевизора. Раза два в год - поездка в Италию с «группой товарищей», переводы, магазины. В одной из таких поездок случился роман с итальянцем, но без продолжения, разумеется - дома ждала мама. Да и не звал итальянец ее замуж, честно говоря.

А годы шли. Мама старела, зорко следила за моральным обликом Наты.
Ты не придешь ночевать?!, - вскрикивала она, хватаясь за сердце. Ната знала весь мамин репертуар: сердечный приступ, потеря сознания, истерика, благодушное: иди-иди, доченька, тебе - жить, а мне - уже на кладбище… на могилку-то приходить будешь?.. Иногда Ната уходила, проклиная мать, проклиная себя. Чаще оставалась.

Нате было уже сорок пять.
Или докторскую, или родить! Последний шанс!, - сказала она как-то той самой пугливой приятельнице, которая постепенно стала единственной подругой.
А есть от кого?, - жестко поинтересовалась та. Никого не было, правда.

Обсуждать ребенка с мамой не стоило. Ната представила, что каким-нибудь чудом забеременеет: старородящая, о чем ты думала, в школе за бабушку принимать будут, сиротой оставишь. Все так.

После партсобрания вышла на улицу вместе с коллегой - проливной дождь. Предложил подвезти. По дороге спросил, не выпить ли горячего чая - вместе, в такую-то погоду. Поехали к нему. Коллега был из тех, кто казался безнадежно женатым. Оказалось - развелся, уже год как…

Нет, все-таки лучше докторскую!, - думала Ната, возвращаясь утром домой.

…Вчера у Натальи Николаевны, заведующей кафедрой, доктора наук, профессора, родилась четвертая внучка. Назвали Натой.

Домработница

Ира очень хотела замуж. Ей было 40 с хвостиком, ещё не тот возраст, когда рассчитывать не на что. Но не получалось.

Бабушка всегда ей говорила: не знаешь, где судьбу свою встретишь! Ира жила с бабушкой. Мама рано умерла, папы не было. Ну то есть, конечно, не от святого духа, объясняла бабушка, но слова доброго он, папаша твой, не стоил. И тоже умер, кажется. В любом случае, дочерью никогда не интересовался. Иру, в общем-то, отец не волновал: ну нет, и не было, и не надо. А вот мамы, умершей, когда Ире было всего десять, не хватало.

Хотя бабушка была бодрая, за маму, конечно, не принимали, но мужчины ещё заглядывались. Была видная, языкастая, смешливая, вообще - отличная бабушка.

Ира замужем не была ни разу. Сразу после школы был один, звал, но он не нравился ни Ире, ни бабушке: не спеши, у тебя их будет, знаешь, сколько!, - говорила бабушка. И то правда - вся жизнь впереди.

Поступила в институт, на экономиста, там научат, как нам на наши гроши прожить, - смеялась бабуля. Куда девку понесло? Ну пусть, замуж выйдешь, мужу диплом предъявишь, детишек родишь, вот тебе и экономия!, - говорила.

Но после института, который Ира даже неплохо закончила, мужа на горизонте не оказалось. А ведь сколько парней в группе было-то, - размышляла бабушка и приглядывалась к внучке: вроде симпатичная, в меру умная, но себя не выпячивает, даёт мужику покрасоваться, что не так-то?..

Иру распределили в какой-то НИИ, где работали одни женщины. Зарплата - слезы, но с бабушкиной пенсией и бабушкиной же подработкой хватало.

Бабушка пекла на заказ. У неё была своя клиентура, заказывали и на праздник, и просто так. Особенно выгодны были свадьбы и поминки - в те времена, а это было в 80-х годах прошлого века, по поводам собирались дома, в магазинах мало чего было, вот и готовили сами, изобретали, а кто побогаче да руки не тем концом ( говорила бабушка) - заказывали.

Ира помогала бабушке, когда могла: яйца взбить, орехи потолочь, масло растереть - на подхвате.

Ира даже диссертацию защитила - к великому удивлению бабушки.
А потом НИИ приказал долго жить, половину отделов закрыли, помещения сдали, в общем, работа кончилась.

Бабушкины клиенты тоже сдулись, да и в магазине не было ни масла, ни яиц, не говоря уже об орехах.

И Ира пошла в домработницы. Ну, вернее, в помощницы по хозяйству - так ей больше нравилось. Собственно убирать квартиру ее позвал к себе бывший шеф, он был хорошо устроен, несмотря на развал НИИ: его жена имела родственников за границей. Ира освоила эту нехитрую работу.

Бабушка переживала, но не отговаривала, и даже обзвонила своих клиентов: рекомендация была хорошая, у такой-то бабушки внучка должна быть рукастая. Иру стали даже переманивать в другие семьи. Она увидела, что не все живут как они с бабушкой. Сколько в Москве богатых, оказывается, денег не считают.

Нанимаясь, Ира поначалу говорила, что она кандидат экономических наук, но потом поняла, что на оплату это не влияет. То есть даже скорее вредит. Хотя некоторым все-таки нравилось, что унитаз у них в доме моет человек со степенью.

Ира стала прилично зарабатывать, получать в два, а потом в три раза больше, чем в НИИ. Предложила соседке подработать - за половину своей ставки. Та была рада, схватилась прямо за эту работу. Потом сестра двоюродная подключилась: она работала в школе и получала вообще копейки. В хорошем доме, да за хорошие деньги - что же не навести чистоту?

Расплачивалась с ними Ира сама, хозяевам говорила, что женщины надежные, свои, им и ключи можно оставить - придут, уберут, красота, никому не помешают. А хозяевам - что, им, главное, чтобы чисто и не воровали.

Дело пошло. Ира стала нарасхват, вернее Ирины сотрудницы, она уже сама редко ходила порядок наводить.

Организовала выгул собак, например. Люди странные: заводят животное, а потом готовы  прилично платить, только чтобы самим не гулять! Детей забрать из школы, посидеть, уроки сделать, кошку покормить, лоток убрать.

В общем, такая фирма «Заря», как при социализме было, только надёжно, качественно и дорого. И находились, находились клиенты!

Диссертацию-то ты не зря защитила, - говорила бабушка, - ишь! И впрямь - экономист! Мужа бы ещё!


Замуж Ира вышла в сорок с хвостиком, за одного из своих бывших клиентов. Она у них два раза в неделю убирала, по вторникам и пятницам. Хозяин с женой решил разводился,  переживал: она у него часть бизнеса оттяпала, мужик-то при деньгах был. Ира его поддержала, кое-какие советы по бизнесу дала... Посмотрел: все при ней, собственное дело, не какая-нибудь профурсетка, а главное - свой человек, все в доме знает, сколько раз ключи ей оставляли... Ну и кандидат наук все-таки.

Ирин муж вложился в бизнес жены, дело пошло. Хороший домашний персонал - это сами понимаете. Купили квартиру в тихом центре, маленькую - 3 комнаты. Ира сама убирает, домработницам как-то не доверяет...

Муза и Катя

Родители Музы были молоды, хотя прошли войну. Мама была медсестрой, папа врачом, на фронте и познакомились.

В 12 лет Муза узнала, что она неродная. Ее просветила мамина младшая сестра. Зачем ты сказала?, - спросила ее Музина мама. Та не знала, что ответить, бормотала что-то про правду, которую нельзя скрывать.

Правду… Музу нашли и привели к врачам, к ее будущим родителям, солдаты. Она была ранена осколками, но легко. Девочка была маленькая. Имени своего не знала, или не понимала, о чем спрашивали. Это было, то ли в Польше, то ли в Германии. Победа уже виднелась. Городок был разрушен, никого живых вокруг не видно.  Ее забрали, чтобы оказать помощь. Потом оставили. Потом будущий папа сказал будущей маме: давай ее возьмем? Для этого надо было расписаться, но тогда, на войне, формальности урегулировали быстро. Так что 20-летняя мама Музы стала женой. И мамой. Потом стало ясно, что девочке не меньше шести, просто она отставала в росте и развитии.

Назвали ее Музой. Хорошее же имя, короткое, - сказал Музин папа. После войны родители вернулись в Москву и стали жить как обычная семья. Муза не сразу заговорила, но постепенно все наладилось. Пошла в школу - позже, чем полагалось по возрасту, но тогда, после войны, многие дети пропустили по несколько классов, так что никто не удивлялся.

Муза была милым ребенком, и послушным, и шаловливым, как все дети. Когда тетя рассказала ей, что мама - это не мама, а папа - не папа, она не поверила, потому что совсем не помнила той, военной жизни. Совсем. Но мамина сестра сказала: посчитай, сколько лет тебе и сколько маме.

Ничего не случилось. Не было слез и особых вопросов. Просто Муза вдруг стала вспоминать… Казалось, что это невозможно, а вот поди ж ты. Ей стали сниться какие-то люди, которые говорили на непонятном и в то же время понятном языке. Это стало навязчивой идеей - вспомнить. По ночам плакала, кричала. Даже к врачу водили. Что вы хотите, ребенок войны, забудется все, не волнуйтесь!,- сказали маме.
И забылось.

Родители Музы о втором ребенке не думали, особенно после того как девочка узнала правду. Боялись, что будет ревновать. Но родилась еще одна дочка, Катя. Ревности у Музы не было, наоборот. Она приняла сестру с радостью.

Катя не знала, что Муза ей не сестра: родители не говорили, Муза тоже. А сестра Музиной мамы второй раз правду уже не решилась сказать. Дочки росли, обеих не особо баловали, не на что было, но любили.

Однажды, когда Кате было лет четырнадцать, во время очередного скандала мать сказала ей: Ты - наша родная кровь, а бесчувственная, как чужая! А вот Муза..!
В общем, слово за слово.

Муза потом маму ругала: зачем? Жили же спокойно, не надо было рассказывать! Но и мать понять было можно: Катя скандалила каждый день, чего-то требовала - особого, только для себя. Удержу не знала.

И вот Катя задурила. Катя, не Муза. Вы меня меньше любите, Музка вам роднее, зачем меня родили! А потом еще придумала: это Я вам неродная, Музка - ваша, на маму похожа, а меня из детдома взяли. Пошла вразнос. Никакие уговоры не помогали. И лаской пробовали, и наказывали…

В кого она такая?, - спрашивала мама у Музы, - как будто, и правда, чужая: равнодушная, злобная… В кого-кого?, - усмехалась Муза, - в кого-нибудь из пра-пра… Почему она не как ты?, - плакала мама. Муза молчала, и что было сказать…

А потом Катя стала пить. И это в непьющей-то семье! Воровала деньги у родителей, у Музы - та уже работала. А Катя бросила институт, неделями пропадала где-то. Отец Музы не выдержал, умер. А мать  болела, переживала и смерть мужа, и поведение непутевой младшей.

Муза вышла замуж за немца из ГДР. Ее детские сны не забылись, и хотя родители так и не смогли вспомнить, где подобрали малышку, решила, что все-таки она - немка, а не полька. И правда, педантичности не занимать. И аккуратности. Сначала жили здесь, потом туда уехали с мужем, и маму забрали.

Муза жива, ей около 80-ти, живет в Кельне… с Катей. Муж-то ее умер. Муза разыскала сестру, перевезла, вылечила.
Родная кровь, как же по-другому!, - говорит.

А немецкий у Музы -  отвратительный, так за всю жизнь толком не выучила. Видимо, ее все-таки в Польше нашли…

Марина и Лена

Марина была дочерью Нодара от первого брака. Нодар женился рано, рано родили девочку. Жена хотела мальчика, а он - наоборот. Вот, всегда все по-твоему, - сказала жена. Нодар был хорошим отцом. А вот брак распался. Марина особой разницы не почувствовала: папа и раньше подолгу был в командировках, приезжал всегда с подарками. Отношения родителей были ровные и деловые. Развелись они по обоюдному согласию, причем это была не формулировка в заявлении в суд, а на самом деле. Жена изменила и призналась в этом спокойно. Поговорили. Нодар сказал: слушай, может, все к лучшему? Ты его любишь? Жена кивнула. Она потом вышла замуж за этого человека. А сам Нодар почувствовал, что просто закончился этап жизни - ни ревности, ни, не дай бог, ненависти к жене не испытал. Подумал: вот какой я горячий грузин. Хотя грузинского в нем было мало: фамилия и имя в честь дедушки.

Вскоре Нодар женился во второй раз. Родилась опять дочка, Лена. Вторая жена к Марине относилась хорошо, вместе ездили отдыхать, тем более у первой жены Нодара было много работы. Нодар не просто принимал участие в жизни старшей дочки. Он знал ее школьные дела и подруг, подолгу разговаривал о жизни, а еще возил на плаванье, водил в кино и кафе-мороженое, и, конечно, постоянно покупал одежду, книги, игрушки, а потом и украшения. Девочка ни в чем не знала отказа. Первая жена часто ему говорила: Нодар, не балуй ее так, все ведь есть у девочки! Ее новый муж хорошо зарабатывал. А вторая жена не высказывалась - она любила Нодара и молчала.

Из заграничных командировок Нодар всегда привозил больше подарков Марине. Сначала объяснял тем, что Леночка маленькая, много ли ей нужно, потом уже никак не объясняя. Марина редко была довольна: шубка? Я хотела дубленку! Джинсы - не те, ну папа! Это ведь были советские времена, когда джинсы не бывали «те» или «не те», любые, привезенные из-за границы, были счастьем и предметом гордости. И зависти остальных.

Что это было? Чувство вины? Нодар и сам не понимал, только получалось, что Марина получала все и еще немного, а Лена, дочь от любимой жены, довольствовалась малым. Лена никогда ничего не просила, она вообще спокойно относилась к тряпкам. Встречаясь с сестрой, не спрашивала, откуда у той обновки. Девочки не то чтобы дружили, но общались.

Марина выросла, но, как и раньше, говорила, сделав брови домиком, что ей постоянно не хватает денег. На самом деле, денег не хватало и Нодару, но он об этом дочке не сообщал, а молча открывал кошелек. Марина уже закончила институт, работала на хорошей работе. И даже вышла замуж. Но папа оставался дойной коровой. Дочь брала деньги легко, не благодаря. Он уже и не ждал благодарности.

Лена выросла, вышла замуж и уехала за границу. Родились внуки, но видеть их доводилось редко. Марина тоже родила, поздно, очень не хотела - но муж настаивал. У нас уже в спальне все продумано, кроватку некуда ставить, может, в прихожей можно?,- жаловалась она отцу. Он ужасался.

А потом у Нодара умерла жена - в одночасье. Он перестал есть. Не хотел жить. Марина с сыном, которого назвала Нодаром, переехала к отцу. Кормила с ложки. Выходила, чуть с мужем не развелась - месяцами дома не бывала. Отец переписал на Марину квартиру.

Когда Нодар умер, прилетела Лена с мужем и детьми. Плакала, что не забрала отца в Штаты, когда мама умерла. Да он же не хотел!, - успокаивала ее Марина. Про отцовскую квартиру не говорили… Хоронили за Ленин счет.

Слушай, ты мне денег не дашь, сестричка?, - Марина смотрела на Лену, сделав брови домиком.

Про Ирину бабушку

Ирина бабушка ненавидела советскую власть. Причём до такой степени, что тронулась умом. По крайней мере, Ирина мама винила в произошедшем руководителей нашего государства.

Бабушка была из медицинской семьи: папа - хирург, мама - акушерка. Вскоре после революции отца арестовали: не того прооперировал, видимо. Мама оставила свою специальность - от греха - и стала шить. Конечно, портниха тоже могла раскроить платье жене врага народа, но обошлось. А отца расстреляли.

Мать не советовала дочери идти по отцовским стопам, но она все равно выбрала медицину, выучившись на детского врача.

Ирина бабушка вышла замуж за молодого красного командира, хотя тогда все красные командиры были молоды, - считала Ира. Будущий Ирин дед взял в жены, конечно, девушку с пятном на биографии, но там, видимо, была любовь. Или Ирина бабушка просто сказала, что ее отец умер? К сожалению, выяснить это было затруднительно: раньше у бабушки не спрашивали, а потом уже было бесполезно.

Командир очень быстро пошел в гору. Перед тем как его арестовали, он имел прекрасную квартиру в самом центре Москвы, да еще и дачу, земли - гектар. Ира не называла фамилию деда, поскольку она была звучная. И даже встречалась в школьных учебниках.

Сначала - отец, потом - муж. Однако бабушке все-таки повезло: ее не посадили, маму Иры не отправили в детдом, квартиру не тронули, дачу не отобрали. И даже с работы не выгнали: она лечила чью-то очень высокопоставленную дочку. Видимо, до конца все-таки не вылечивала, так что продержались до 53-го года.

Бабушка и мама жили вдвоем, потихоньку проживая остатки былой роскоши - так это называла Ира. Картины, мебель, украшения. Недвижимость не трогали. Летом выезжали на дачу, где домработница набирала ведрами грибы, солила, мариновала. Малина лесная. Гектар же. Так что жили втроем, конечно.

Потом Ирина мама вышла замуж. Ирин папа оценил то ли мамину красоту, то ли недвижимость. Родилась Ира, и папа сказал, что у его жены - сомнительная биография. Хотя Ириного деда давно реабилитировали, а про прадеда папа не знал. Но ведь времена меняются, и мало ли как дело повернется? В чем-то Ирин папа был прав.

Пришлось разменивать квартиру, так что ту, недалеко от Кремля, Ира не помнила. Но четырехкомнатная около Курского вокзала - тоже неплохой вариант. И дача осталась.

Бабушка сошла с ума как раз тогда, когда Ира подросла. Наверное, случилось это не в один день, но как-то за завтраком бабушка обратилась к Ире: тебе не кажется, дорогая, что Дуняшу стоит рассчитать? Дело в том, что в семье давно не было никаких домработниц, и Дуняшей бабушка назвала собственную дочь, маму Иры. Мама и Ира посмеялись, решив, что бабушка слегка перегнула палку со своим чувством юмора, но потом, когда еще бодрую 50-летнюю женщину прямо с работы госпитализировали в психиатрическую лечебницу, смеяться перестали.

Бабушку подлечили. Работать она уже не могла. Маме Иры, совсем не врачу, объяснили, что это - старческий маразм, от которого лекарств нет. Да ей же всего 50 лет!,- закричала мама. И в сорок случается, - успокоили ее. Ира тогда была ребенком, поэтому на вопрос: а ты помнишь еще вменяемую бабушку?, - задумывалась надолго и четкого ответа дать не могла.

Ирина бабушка переселилась туда, где никто не строил развитой социализм, тем более - коммунизм. Никаких тебе пятилеток за три года, партсобраний и съездов КПСС. Она стала жить так, как, по всей видимости, и жила бы, если бы не случилась революция. По крайней мере, так считала Ира. У нее были кухарка и горничная (в лице Ириной мамы), иногда она принимала у себя, но часто выезжала. Эти фантазии были такими яркими, что в детстве Ира в них даже верила. Бабушка не воспринимала радио и телевизор, как будто не слышала. Она ничего не знала про Анжелу Дэвис и не требовала свободы Луису Корволану. С редкими гостями разговаривала высокомерно, как с прислугой. Рассказывала внучке, как вчера весь вечер танцевала у кузины… На вопрос о своем погибшем муже реагировала презрительным смехом - этот простолюдин ее совершенно не занимал…

Ирина бабушка прожила 93 года, то есть почти половину жизни в своем мире. Она бы еще жила и жила, - плакала Ира, - ведь такая здоровая была.

Причиной смерти, по мнению Иры, послужила чистая случайность. Она принесла из магазина сыр. Советский. Ну, ясно, что тогда все было советское, но сыр так назывался. Бабушка брезгливо оттопырила губу и спросила у Ириной мамы: Дуняша, что это такое, плохо пахнущее? Вынеси скорее! Ирина мать, которая сама была сильно немолода и нездорова, ответила резко: Это сыр, мама, советский! Другого нет и никогда не будет. И я не Дуняша, а твоя дочь!»
Ирина бабушка закатила глаза, вскрикнув: я так и знала! И умерла. Видимо, перед смертью она пришла в себя и сочла, что ничего хорошего впереди ее не ждет. Возможно она даже предвидела санкции и антисанкции и никакого пармезана.

Гинда и Надя

Ты - настоящая еврейская мать!, - говорила Наде ее старшая подруга Галя. На самом деле ее звали Гинда, но только дома, и Надя так звала, а на работе лучше было быть Галиной.

А что это значит - еврейская мать?, - не понимала Надя.

Еврейская мать для сыночка сделает все, кусок мяса от себя отрежет, лишь бы мальчик был сыт!

Надя возражала: у меня же дочь, Галочка.
Неважно, - отмахивалась Гинда, - будет и сын.

Надя не знала, как реагировать. В тех краях, откуда она была родом, евреи не жили.

У Гинды детей не было, и мужа тоже. Они с Надей работали в одном машбюро и жили рядом. Надя любила забегать после работы к Гинде. Та варила кофе, а ее мама, Рая Моисеевна, чистила селедку. Почему-то кофе с селедкой - это было необыкновенно вкусно. Рая Моисеевна говорила странно: вроде по-русски, а не поймёшь. Особенно, когда вскрикивала, а вскрикивала она часто.

Что это?, - спрашивала Надя.
Да идиш же!, - отвечала Гинда. Но понятнее от этого не становилось.

Ещё в доме жил Йосик, младший брат Гинды. Гинда была красавица, а Йосик - не очень: невысок, худощав. Похож на Раю Моисеевну, хотя та была большая и полная.

Когда началась война, а она началась совершенно для всех неожиданно, Надя с Галочкой собрались в эвакуацию, Йосик пошёл на фронт, а Гинда с Раей Моисеевной остались: иначе как же Йосик будет писать, кто же ему скажет, где его любимая мама?!

После войны Надя с дочкой вернулись домой. Ее квартиру заняли другие люди. Надя отправилась к Гинде. Раю Моисеевну она не узнала: ее встретила сухонькая седая старушонка.

Гинда погибла во время бомбежки. Бомбили рядом, их дом не пострадал. Побежала в машбюро, вызвали. Что там им было надо печатать? Рая Моисеевна говорила монотонно, без всяких эмоций.

Оставайся, - просто сказала Наде.

Потом вернулся Йосик, живой, только в ногу ранили. Какое счастье, какое счастье!, - говорила Рая Моисеевна, - хромает - это даже хорошо, придаёт мужчине интересность!

Стали жить все вместе. Йосик работал, Надя тоже, Рая Моисеевна - по дому и за Галочкой приглядеть.

У Нади с Йосиком родился сын, Лёвка. Галочку стали звать Гиндой. Надя, как и Рая Моисеевна, часто вскрикивала на идише, даже не замечая.

Дети выросли. Надя по-прежнему желает им а гуте нахт по вечерам, и внукам тоже. Хотя внуки, живущие в Ашкелоне,  конечно, больше говорят на иврите.

Инна

Инна была веселым ребенком. На всех детских фотографиях - смеется. Хотя сколько их было, фотографий-то. Да и не сохранилась половина - родители много переезжали. Мама так и говорила: девочка-припевочка. Жили небогато, мать на всем экономила, отец пытался подработать. Но Инне было хорошо. И потом она всегда говорила: детство было золотое.

Замуж Инна вышла рано, едва исполнилось 18. Первая любовь. Он - много старше, умный и какой-то очень секретный, Инна так и не поняла, чем занимается. Когда пришел знакомиться с родителями, не они его оценивали как зятя, а он их - сгодится ли новая родня. Не подведут ли.

Сразу появился сын, Игорёк, копия папы. Жили хорошо. Муж неплохо зарабатывал, а Инна, отдав сына в садик, стала там же преподавать музыку. Два притопа, три прихлопа. Мишка косолапый по лесу идет… Но ей нравилось, и Игорёк всегда под присмотром. Муж ездил в командировки, иногда долгие. Инна ждала его, но не грустила - некогда было: работа, сын, родителям помочь, да еще собачку маленькую завели - Игорёк очень просил.

Муж был хороший, из командировок подарки привозил, но не всегда: не успел, понимаешь. А Инне и не надо особо ничего, сам приехал, здоров - и слава богу. Иногда муж появлялся мрачный - тогда к нему не подходи, Инна уж знала. И сына уводила: папа отдыхает. А бывало наоборот: вдруг хохотать начинал, по дому бегать, пел громко… Так было даже хуже, но потом все опять налаживалось. Выпивал, да. Было. Но не так уж часто. Вот как раз когда хохотал - потом напивался.

Игорёк уже в школе учился, а Инна так к садику и приросла - да и рядом с домом, удобно. Как-то забежала днем - что такое, голос мужа, и еще женский. Застала, в общем. Не знала, что сказать, просто стояла и смотрела. Муж потом, конечно, объяснил, что она все не так поняла. Забрала Игорька, собачку и уехала к родителям. Муж каялся, с цветами прибыл, говорил: работа такая, коллега это, зря подумала плохое, только тебя…

Инна с сыном вернулись. Ну что - у родителей теснота, да у мамы аллергия на собачью шерсть. Может, и правда - по работе надо было?..

А через месяц муж встретил ее дома с топором. Кричал, что убьет. Глаза безумные. Как он только топор нашел, - думала Инна, - он же на антресолях лежал, в глубине, за лыжами.

В общем, положили его в больницу. Месяц пролежал, его там кололи, таблетки давали. Выписали тихого, но сказали, что все может повториться. Мужа по болезни с работы уволили, зачем им припадочный. Пенсию назначили, приличную. Инна все ножи спрятала на всякий случай. Таблетки ему давала.

Муж стал ее бить. То суп холодный, то котлеты пересолены. А еще - изменяешь. Она, конечно, уворачивалась, но не всегда. Стыдила его. А он ей: чтоб ты сдохла. Сын поначалу мать защищал, но и ему доставалось. Что ты, это ж папка твой!, - говорила Инна. И Игорёк стал в свою комнату уходить: сами разбирайтесь. Синяки были, да. Тональным кремом замазывала, Ланком, французский, подруга доставала. Стыдно было в садике-то. А в больницу не брали: ваш псих, вот и следите. Не убил же?

В общем, лучше не становилось. То нос Инне свернет, то толкнет, она упадет, руку сломает. А как на пианино со сломанной рукой? Участкового вызывала, скорую. Удалось положить в стационар все-таки. Хоть на время. Ходила к нему каждый день - не чужой же. Домашнего отнести. Иногда придет, а он спит, от таблеток-то. А она смотрит и думает: может, он и не псих вовсе? Может, он всегда такой был? Что я про него знаю, с кем жила?..

Ну, потом санаторий для нее кончился, обратно мужа забрала. Сын осуждать стал: он же человек, дома жить должен, не в чужих стенах. Это да, только Игорька-то муж не трогал, боялся, а Инну лупил.

Он меня когда-нибудь убьет,- думала она по ночам. Пыталась вспомнить хорошее, а не вспоминалось. Вспомнила, как первый раз поднял на нее руку, Игорёк только родился. Здоровый был еще, муж-то. Как стерпела, ради сына, ради мира. Зачем? Не надо было. Руки хотела на себя наложить - а как Игорёк один с ним останется? И родители старые.

А потом муж умер. Вернее, погиб. Инну ударил, она упала, а он на балкон курить пошел. Довольный. Всегда радовался, когда бил. Курил он вообще много. Дело сделал, можно и сигаретку. И как уж свалился с балкона, непонятно. Но насмерть. Еще бы, двенадцатый этаж. Так и не застеклили балкон, - подумала Инна. А больше - ничего не почувствовала.

Провожали вдвоем с сыном. Когда дверцы закрылись, и гроб уехал, Инна подумала: в геенну огненную. Как ты можешь, - сказал Игорёк. Оказывается, Инна это произнесла вслух.

Стала ходить на кладбище. Там и папу Инниного два года назад похоронили, и мужа. Обоих навещала.
Синяки поджили. Как-то красила ограду, попросила мужчину, который соседнюю могилу прибирал, помочь. Он не отказал. У него, оказывается, жена тут похоронена. Инна сказала: а у меня - муж. Больше они об умерших не говорили.

С кладбища пошли вместе. Пару раз встретились. Инне-то сорок пять всего было. А он постарше, представительный такой.

Тридцать лет уже вместе живут, не нарадуются. У Игорька - двое детей, у дочки мужа - трое. Инна - прекрасная бабушка. У ее внуков - золотое детство. Всей семьей много лет назад переехали в США. Тетка мужа оставила ему очень приличное наследство, вот они и решили.

А за могилами за хорошие деньги следят работники кладбища.