Внучка Адели

 Дочка Адели живет в Лодзи. Внучка Адели по-польски говорит как носитель, но и русский для нее - родной. Она тоже живет в Лодзи. Думала по работе переехать в Варшаву, в общем, недалеко, 2 часа на машине, но не стала. Не захотела маму оставлять - та уже немолода.

Внучка Адели интересуется историей семьи. Мама ей, что могла, рассказала. Все-таки она долго со своей бабушкой,  Аделиной мамой, жила. К тому же и дочка, и внучка Адели общаются с уехавшим братом Адели, ну с тем, который в Вене. Они так и живут там, привыкли. Дети, внуки. Брат Адели тоже многое помнит про ту, советскую жизнь. Внучка Адели записывает, что-то смотрит в интернете. Что-то додумывает. Сейчас модно стало писать такие истории. Дочка Адели говорит: зачем тебе вся эта белиберда про то, что было, для кого? Может, для правнучки Адели, Адельки? А что - хорошее польское имя. 

Кстати, внучка Адели уговорила маму сделать ДНК-тест. И что вы думаете? Нашлись у той кузены в Германии и в США! Все сразу про старшего Аделиного брата подумали! Аделина внучка считает, что надо им написать - родная кровь как никак!

Квартира Адели

 Когда у невестки Адели и ее сына погреб забрали, они не очень и сокрушались. Нет, поборолись, конечно, но настаивать не стали: там ведь много еще сотрудников жило, и дети у некоторых - тоже, между прочим, сотрудники. С ними связываться - себе дороже. Закрутки Аделины родственники, конечно, все забрали, а там и огурцы и капуста, грибочки маринованные, тушенка домашняя - чего ж не взять. 

Квартира двухкомнатная, комнаты изолированные, кухня приличная, стол, шкафы и подвесные, и стоячие. Так-то все чистенькое, но - старомодное. Посудомойки нет, плита старая. Даже никакой микроволновки, Москва называется! У всех приличных людей есть. Мать хотела в гостиной поселиться: она и больше, и с телевизором. И ковер гэдээровский с осенними листьями. Но сын ее в спальню определил. А с сыном лучше не связываться. 

Фото Адели и Аделиного мужа сразу выбросили: сыну они вообще - чужие люди, да и невестке Аделиной тем более. А у Адели на стенке, на приступочке такой, много фото в рамочках стояло. В эту стенку и телевизор был встроен - специально мебель меняли, чтобы большой влез. А еще стояли там статуэтки - из ГДР: дама такая в бальном платье со шлейфом, две борзые бегущие, девочка с собачкой - фарфоровые  - Аделя это все любила. Как в музее - говорила. А, еще была девушка на коньках - ножку одну вверх задрала - красиво очень. Сама в голубеньком, шапочка белая. Невестке Адели этот фарфор нравился, а сын в гостиной поселился и все выкинул. Старье, сказал. Кому надо. Невестка даже поплакала. 

А потом она заболела. Слегла прям. С головой еще плохо стало, из дома выйдет и заблудится. Ходи ее ищи. Пришлось сиделку нанимать. Такая приличная женщина, готовила хорошо. Откуда-то из провинции, приезжая. С проживанием - и платить немного. Сын на ней и женился потом - а что: сам-то уже немолодой, лысый, а она и постирает, и обед всегда на столе. Он-то толком и не работал нигде, так, от случая к случаю. Они, правда, квартиру свою, которую еще Аделин брат получал, там, на Севере,  приватизировали и сдавали, так что деньги были. А мать померла, а она быстро как-то, не зажилась… сын и женился - привык уже к сиделке-то. Он бы и не стал расписываться, так она настояла. Иначе уйду, сказала, а кому ты нужен. Сын подумал и согласился. 

В общем, квартира сиделке досталась - она же законная жена как-никак. А муж ее, ну племянник Адели, помер. То ли грибочки просроченные оказались, то ли тушенка, поди разбери, Аделя же год на банках не ставила. Московская квартира у метро в зеленом районе - неужели плохо. Правда, без погреба.

Папа Адели

 Аделя папу любила. И мама Адели тоже любила мужа. Но то, что ходит на сторону, знала. Город маленький, добрых людей много. Ну как - сказала одна, потом другая. Мама Адели задумалась. Трое детей. Сама без образования. А так - муж есть, деньги приносит. Детей любит… Так что и скатерть свежая, и супница - как он любил, так и было. Когда арестовали, плакала, да. Человек же, пусть и изменщик. И потом - на что жить… как тут не заплачешь. А эту его, «прехехе», это так у них полюбовниц называли, видела даже. Показали. Ну что - ничего особенного, помоложе, это да. Ну так Аделин папа мамы-то намного старше был. Аделина мама думала: и зачем ей этот старый хрыч?.. Он, конечно, уж не совсем старый был, но болезней всяких много. Эта его, молодая, родила. Это уж когда Аделиного папу посадили. Мальчонка, правда, непонятно, от папы Адели или нет - не поймешь. Когда вернулся - хоп: тут тебе сынок. Поди разбери - свой, чужой. Ну мальцу отец нужен, это факт. А маме Адели уже и все равно стало. Живой, вернулся - и ладно. Так-то она за него даже молилась. Божью Матерь просила, чтобы обманщику жизнь сохранила, хоть ради детей его. И ради этого - во грехе рожденного. А может, и не во грехе, в том смысле, что молодая, может, сама загуляла… не поймешь. 

А потом-то Аделин папа и умер. Да потому что там, в тюрьме-то, да немолодому… Это ж лагерь: ни еды, ни постели… ни скатерти с супницей. Да и били же. Ох как били. Хорошо, выжил. Вернулся. На сынка поглядел. Правда, может, и не на своего - поди разбери…

Хоронить его мама Адели не пошла. Отвыкла она от мужа. Ну и чего в гробу смотреть - без нее справились, честь по чести. Да и не до того было: внучку поднимать надо, Аделя-то девочку привезла и оставила, сами-то в заграницах, а тут расти, значит, ребенка - поди легко? Но помянуть - помянула. Достала из погреба огурцов, капусту. Скатерть постелила. А в супницу супу налила - уж какой был. И заплакала.

Брат Адели. Другой

 Тот мальчик, который у папы Адели родился, ну третий брат, а может, и не брат, рос спокойным и послушным. Папу своего и не помнил, тот умер, пока мальчик был совсем маленьким. А мама его, ну та - шалава, как ее называла про себя мама Адели, когда их с квартиры попросили, долго мыкалась по городу. Но родни у нее не было, поэтому пошла она к маме Адели. Все-таки папа Адели был у них как бы общим мужем. И все-таки мама Адели в своем доме жила, не на квартире. Земли не много, конечно, но кое-что росло. И дом с погребом. 

Мама Адели их сначала и на порог пускать не хотела - еще не хватало полюбовницу селить, а потом на мальчонку посмотрела и пожалела. Куда им деваться-то… А у мамы Адели уже Аделина дочка жила, внучка, то есть, ну и стали они все как-то вместе… Ну та, шалава, и помоложе, там воды принести, полы подтереть - дом-то без удобств. А мама Адели за парнем присмотрит. Так и жили. 

Когда Аделя приезжала - ну и дочку проведать, и на мать поглядеть, шалава гулять уходила. Да Аделя же всегда одним днем - если, например, в отпуск на машине, не у матери же ночевать, время терять. Так, заглянули, чаю попили с московскими пряниками - мама Адели всегда пряникам радовалась, говорила: у нас тут таких нет - и в дорогу. Ну потому что путевка же. А если в санаторий ехали, то процедуры чтобы не пропускать, душ Шарко там, массаж. Так что Аделя про брата и мать его и не знала толком, а может, и знала. Но с мамой не обсуждала - это ее дела, матери, а у Адели уже давно другая жизнь, что уж говорить. Может, мать Адели и пыталась что-то рассказать, так у Адели своего хватало, ну чтобы поделиться: как квартиру обставляли, как обои поменяли - на гэдээровские. Как ковер, из ГДР привезенный, с осенними листьями, хорошо в гостиной лёг - ведь все на глаз, все на глаз, а прямо тютелька в тютельку! Как санузел раздельный переделали: ванная стала большая, хоть пляши, это, между прочим, дорогого стоит! А сколько кирпичей таскать самим пришлось - да по ночам, а то соседи-то куда следуют стукнут, что стенку снесли! Она, конечно, не несущая, да ведь людям-то все надо, во все дырки влезут. Да и профессиональное это у них, у соседей-то, там же, где муж Адели, служат. 

В общем, было не до шалавы. 

Ну, когда мать Адели хворать стала, шалава помогала, она и к дочке Адельки привязалась, и дочка с ее сыном - то есть с дядей своим, получается, хорошо ладила - одной же семьей жили, что уж. Уж кем считала - поди разбери, родственники, и все тут. 

А когда Аделина мама-то умерла, шалава очень внучку ее поддержала, помогла, чем могла, на поминки наготовила всего, из погреба и капусту, и огурцы достала, ну картошку, морковку, свеклу само собой - винегрету сделала - тазик, думала, народ соберется, столько лет же в небольшом городе прожила, всю жизнь, как говорится. Думала, и Аделя с мужем приедут, у них же Волга, все-таки. Хотя дорога длинная, факт. Но ведь мать же. 

А сын-то Аделиного папы, а может и не сын, он потом на еврейке женился, и они эмигрировали. Но до Израиля не доехали, в Вене остались. Мама Адели до этого не дожила, слава богу, а то бы переживала очень - все-таки не чужой, а это ведь - как на кладбище провожать, больше не встретишься. Никогда.

Крекеры из чечевицы

Крекеры  из чечевицы

Чечевица красная - 150 г

Оливковое масло - 2 ст.л.

Соль - 1/2 ч.л.

Куркума - 1/2 ч.л.

Чеснок гранулированный - 1/4 ч.л.

Чечевицу промыть и замочить на 5-6 часов, воду слить, промыть опять, добавить масло и приправы и измельчить блендером. Духовку разогреть до 200 градусов, на противень постелить бумагу для выпечки и размазать чечевичную массу тонким равномерным слоем. Готовить 15 минут, достать, разрезать на квадратики, уменьшить температуру духовки до 160 градусов и допечь еще около 45 минут.

Брат Адели

 Брата Аделя любила. Не того, который погиб, или в плен попал, а среднего. Старший был совсем взрослый, а Аделька маленькой. Не дружили. А средний - хороший, высокий, как папа. Брал с собой, когда гулять шел - ну это до войны. Мать говорила Адельке: ты за ним присмотришь, он - за тобой. 

А после войны - что ж, Аделя замуж выскочила. Брат-то ее с будущим мужем и познакомил, уж какие у них дела были - непонятно. Но сказал: смотри, мужик с перспективой, на хорошем счету. А что старше, так и лучше. Отбегался уже поди. Да и работа такая, что по бабам нельзя. Ну Аделя и согласилась. А что, выбор был, что ли? В их-то маленьком городе… 

Уехала Аделя в Москву, а брат тоже женился и с женой на Север подался. У жены его там отец чего-то возглавлял или командовал чем-то - Аделя и не разобралась, но там лучше - брат сказал. Ну и уехали они. 

В Москве не до родни было, ясное дело. А потом муж особо не приветствовал. Будут ездить, - говорил, - один, другой раз, так и повадятся. Тебе это надо? Ну Аделя кивала: там ведь у брата - жена, сын, а еще родители жены, не дай бог, как приедут столицу смотреть… В общем, не поддерживала отношений. Но телеграммы отбивала на 7 ноября, на 1 мая, ну и на Новый год - тогда принято было телеграммы слать: поздравляем с праздником зпт желаем счастья личной жизни тчк. Ну вроде отметились, родня как никак, кровь-то не вода. 

Но когда из комнаты в коммуналке в квартиру переехали, адрес брату сообщать не стала: если раньше родне может и стыдно было на постой проситься - комнатка 12 метров - то теперь-то двушка! Приедут всем кагалом - корми их, води… Привезут омуля какого-нибудь вонючего, или что там у них водится, а ты им и борщ, и котлеты с картошкой…  А то еще племянника пришлют - скажут, пусть в столице учится, и куда его? Зачем? А так - переехали, ну и ладно. Пусть по старому адресу телеграммы шлют. Нет, Аделя брата любила - по-своему. Но чтобы приезжал, гостил - не до такой же степени. Правда, мать Адели сыну все-таки адрес сообщила, так и написала Аделе: ты как хочешь, а он твой брат - единственный. Ну, во-первых, может, и старший жив, в Германии, например, так что уж… И потом: ну брат, да. И что теперь? Но телеграммы с Севера по новому адресу не поступали, так что Аделя успокоилась. 

Так иногда вспоминала, ну что брат где-то там есть, но уж чего - после стольких лет… Как-то мужу сказала: может, написать брату-то? А муж правильно ответил: так уж он сто раз, может, переехал, и чего? Смысл? Аделя согласилась: смысла никакого. 

Когда муж умер, задумалась, все-таки брат как-никак. Родственник, как говорится. Дочь - что, дочь чужая, а тут все-таки в детстве дружили, гуляли вместе. Ну, в общем, через коллег мужа бывших раздобыла адресок, написала. Ответила жена брата, что мол муж-то мой уже давно в могиле, а мы с сыночкой очень любим московскую родственницу. И с удовольствием приедем. 

Ну Аделя подумала: у дочери своя жизнь, да уже и за границей теперь проживает, отрезанный ломоть, как говорится. Совсем.

Ну что - приехала родня. Квартира - двушка, метро рядом, район зеленый, дочь не претендует. Аделя - хлопотать, кормить… заботиться, в общем. Невестку с сыном в спальню, сама в гостиной на диване, который не раскладывается. Ну и ничего, лечь можно.

В общем, когда ее в погребе-то нашли - она за капустой квашеной спустилась - думали не откачают. Инсульт. Но ничего, рука правая работала. Голова только не очень. Ну, нотариуса нашли, все чин чинарем. Такой серьёзный, пожилой. Долго не соглашался. Но - уговорили, чего уж. В общем, Аделя квартиру-то им и отписала. Ну родная же кровь! Не бросят, не чужие… Чужим как довериться, обдерут как липку и обманут. 

Ну, когда документы-то все Аделя подписала, сиделку платную уволили - в тот же миг. Золотишко, какое было, упаковали сразу. Сервиз «Мадонна» - без супницы, так Аделя еще соусник и две глубокие тарелки кокнула - руки уже стали трястись - за полцены, не особо желающих нашлось. Ну так было еще кое-чего, посмотрели внимательно. Да и потом - двушка в зеленом районе, метро рядом… И дом, самое-то главное! - кирпичная пятиэтажка, но с лифтом! Это же по спецпроекту строили! И потолки приличные. Санузел был раздельный, но Аделя еще при муже совмещенный сделала - зато стиральная машина встала, прям хорошо встала! Так все по уму сделали. 

Ну вот. А без сиделки-то Аделя встала, и упала… Родственники пока достопримечательности-то обозревали, она и лежала. Но потом, конечно, скорую вызвали, жива же еще была. Но - не довезли.

А дочке-то про мать не сообщили. Ну потому что мало ли - судится начнет, зачем вот это все? Дочка только через полгода узнала - а тут уж судись-не судись, кто не успел, тот опоздал. 

Но погреб у новых москвичей отняли - сказали: в целях профилактики борьбы с терроризмом.

Про Аделю дальше

Аделя мужа любила. Взрослый, да еще и на такой работе ответственной, значит, точно умный. Жили хорошо. Муж приносил деньги и особо не спрашивал, как Аделя их тратит. Но на столе всегда был и обед, и ужин. И завтрак Аделя готовила - один и тот же: яичницу с колбасой. Муж любил, чтоб колбаса аж почернела, ну сильно зажаренная. А яйца чтоб глазками, не разлитый желток. Такой не любил. Ну и Аделя старалась. Накормив, ложилась полежать. Подумать. Читала мало, да и пойди прочти - столько всего написано. А то садилась вышивать, вот это любила, розу какую-нибудь, да не простую, а трехцветную, ну и стебель зеленый, само собой. Красиво выходило. Еще вязала, мама научила. Но не носки или там варежки, а какой-нибудь шарф - накинуть на плечи. С кистями. 

Из ГДР появились разные вещи: ковер с осенними листьями, сервиз «Мадонна», да не только чайный на 6 персон, а еще и столовый - на 12. Вещь дорогая, но как было не купить. Хрусталь тоже. Такая корзинка с ручкой - вся резная. Для фруктов хорошо. Ну или конфеты положить - шоколадные. Аделя любила «мишки на севере» и «ну-ка, отними». А «каракум» не любила, а уж леденцы - тем более. Леденцов я в детстве наелась, говорила. Ну или трюфели, например. Трюфели - тоже вкусные конфеты.

Жили хорошо. Все-таки зарплата у мужа была высокая, можно было и в театр сходить, а потом в ресторан - с коллегами. Ну или на юг смотаться, да, они же уже «Волгу» купили, на машине хорошо, уж лучше, чем на поезде. На югах - фрукты за копейки, ну и вино, это само собой. Нет, иногда и к маме с дочкой заезжали - в маленький город, он же тоже южный, так что навещали. Маме из ГДР Аделя привезла пеньюар - перлоновый, между прочим, такой розовый, на завязочке у шеи. Очень модный. Мама благодарила. Дочке - ну тоже всякого: куклу с закрывающимися глазами, колготки - красные и зеленые. Правда, мама потом написала, что в школу дочку в таких не пустили, в красных-то особенно, но ведь и дома можно сносить - вещь хорошая, тогда все больше чулки с лифчиками продавались, колготок и у взрослых женщин не было. 

Дочка, конечно, к родителям приезжала тоже - на каникулы. Ну пару раз. Как-то хотели ее на Новый год позвать, да что-то мама приболела, дочка с ней и осталась. Да и то - неплохо, а то бы вдвоем приехали, а где их положить? В гостиной диван не раскладывался, если только раскладушку, а куда ее потом девать - квартира, хоть и двухкомнатная, да небольшая.

Ну, когда мама-то умерла, дочка особо и не приезжала, как-то не сложились у них отношения, с дочкой-то. Аделя всегда говорила, что чаще все-таки дети неудачные получаются. И правда: у одной сын - пьяница, хотя семья приличная, интеллигентная, папа - подполковник, а у другой - две родились, близняшки, одна - с заячьей губой! И надо же, что здоровенькая-то умерла, а эта - с губой - выжила! Правда, потом тоже умерла, какое-то заболевание такое. Неизлечимое. И вот что? Главное, к этому времени у той муж умер, а еще и дочка! Оставила, можно сказать, мать в одиночестве. 

А с мужем Аделя жила хорошо. Только его, конечно, из органов попросили на пенсию. Возраст не при чем, подсидели, так и говорила Аделя, - мог бы еще вполне Родину защищать. Хотя пить уже как раньше не мог, после инфаркта. Но люди там все-таки хорошие оказались, на прежней работе, устроили пенсионера за одним посольством приглядывать. Муж ездил с посольскими шоферами и уборщицами общаться, в особую квартиру, такую специальную, явочную. Ну или даже в ресторане бывало. Люди эти, ну сотрудники тоже, как иначе, очень были порядочные, все, что надо, мужу рассказывали. Иногда конфетами угощали, заграничными. Аделя с удовольствием их ела, таких в Москве и не было. Муж потом отчеты писал. Ну и куда-то ездил. В общем, нормальная была жизнь.

А потом муж умер. Скорая приехала, уже поздно, сказали. Сердце, сказали, изношенное очень. Ну на такой-то работе. Скорая-то тоже ведомственная была. Врачи с погонами - Аделя говорила, - люди надежные. Аделя очень горевала. Дочь на похороны приехала, конечно, ну что - чужой человек, ни слезинки… Похоронили достойно. Из орудий не стреляли, правда, но речи говорили. Бывший начальник, еще по ГДР, сказал о безвременной потере для страны. Там сотрудников-то много собралось, кто бывший, а кто и в строю… Поминки хорошие были. Правда, ковер с осенними листьями заляпали, потом пришлось в чистку тащить - дочь не помогла, умотала, что сказать - отрезанный ломоть. «Мадонну» пришлось выставить на стол - а как? Такой повод! Супницу грохнули - в ней оливье был. Ну, грохнули уже на кухне, пустую почти. 

Аделя похудела. Ну всю жизнь же вместе, считай. Как жить? В поликлинике ведомственной, правда, оставили. Хотя - не хотели: когда Аделя была женой работающего пенсионера - одно дело, а вдовой… Но отстояла. Пошла по коллегам мужа, пока помнили - выбили. Все-таки санаторий раз в год и полная диспансеризация, дорогого стоит. 

В доме, ну, где квартиру им с мужем еще тогда, давно, дали, был подвал. Ничего там не было, не использовали толком, подвал и подвал. Аделя решила, что надо там себе местечко под погреб оборудовать: все-таки закрутки, как у мамы, в холоде лучше хранить. Непросто было. Наградами мужа на собрании трясла: человек родину защищал, а вдове погреб не выделяют. Добилась. Отделили ей клетушку, прям как у мамы погреб был. Банки туда отволокла, капусту заквасила - а чего ж нет, с отварной картошкой-то - за милую душу… Вообще часто туда стала спускаться, оккупацию вспоминать… Там и нашли как-то…  с банкой квашеной капусты - на щи, видно, хотела взять.