Папа Адели

 Аделя папу любила. И мама Адели тоже любила мужа. Но то, что ходит на сторону, знала. Город маленький, добрых людей много. Ну как - сказала одна, потом другая. Мама Адели задумалась. Трое детей. Сама без образования. А так - муж есть, деньги приносит. Детей любит… Так что и скатерть свежая, и супница - как он любил, так и было. Когда арестовали, плакала, да. Человек же, пусть и изменщик. И потом - на что жить… как тут не заплачешь. А эту его, «прехехе», это так у них полюбовниц называли, видела даже. Показали. Ну что - ничего особенного, помоложе, это да. Ну так Аделин папа мамы-то намного старше был. Аделина мама думала: и зачем ей этот старый хрыч?.. Он, конечно, уж не совсем старый был, но болезней всяких много. Эта его, молодая, родила. Это уж когда Аделиного папу посадили. Мальчонка, правда, непонятно, от папы Адели или нет - не поймешь. Когда вернулся - хоп: тут тебе сынок. Поди разбери - свой, чужой. Ну мальцу отец нужен, это факт. А маме Адели уже и все равно стало. Живой, вернулся - и ладно. Так-то она за него даже молилась. Божью Матерь просила, чтобы обманщику жизнь сохранила, хоть ради детей его. И ради этого - во грехе рожденного. А может, и не во грехе, в том смысле, что молодая, может, сама загуляла… не поймешь. 

А потом-то Аделин папа и умер. Да потому что там, в тюрьме-то, да немолодому… Это ж лагерь: ни еды, ни постели… ни скатерти с супницей. Да и били же. Ох как били. Хорошо, выжил. Вернулся. На сынка поглядел. Правда, может, и не на своего - поди разбери…

Хоронить его мама Адели не пошла. Отвыкла она от мужа. Ну и чего в гробу смотреть - без нее справились, честь по чести. Да и не до того было: внучку поднимать надо, Аделя-то девочку привезла и оставила, сами-то в заграницах, а тут расти, значит, ребенка - поди легко? Но помянуть - помянула. Достала из погреба огурцов, капусту. Скатерть постелила. А в супницу супу налила - уж какой был. И заплакала.

Брат Адели. Другой

 Тот мальчик, который у папы Адели родился, ну третий брат, а может, и не брат, рос спокойным и послушным. Папу своего и не помнил, тот умер, пока мальчик был совсем маленьким. А мама его, ну та - шалава, как ее называла про себя мама Адели, когда их с квартиры попросили, долго мыкалась по городу. Но родни у нее не было, поэтому пошла она к маме Адели. Все-таки папа Адели был у них как бы общим мужем. И все-таки мама Адели в своем доме жила, не на квартире. Земли не много, конечно, но кое-что росло. И дом с погребом. 

Мама Адели их сначала и на порог пускать не хотела - еще не хватало полюбовницу селить, а потом на мальчонку посмотрела и пожалела. Куда им деваться-то… А у мамы Адели уже Аделина дочка жила, внучка, то есть, ну и стали они все как-то вместе… Ну та, шалава, и помоложе, там воды принести, полы подтереть - дом-то без удобств. А мама Адели за парнем присмотрит. Так и жили. 

Когда Аделя приезжала - ну и дочку проведать, и на мать поглядеть, шалава гулять уходила. Да Аделя же всегда одним днем - если, например, в отпуск на машине, не у матери же ночевать, время терять. Так, заглянули, чаю попили с московскими пряниками - мама Адели всегда пряникам радовалась, говорила: у нас тут таких нет - и в дорогу. Ну потому что путевка же. А если в санаторий ехали, то процедуры чтобы не пропускать, душ Шарко там, массаж. Так что Аделя про брата и мать его и не знала толком, а может, и знала. Но с мамой не обсуждала - это ее дела, матери, а у Адели уже давно другая жизнь, что уж говорить. Может, мать Адели и пыталась что-то рассказать, так у Адели своего хватало, ну чтобы поделиться: как квартиру обставляли, как обои поменяли - на гэдээровские. Как ковер, из ГДР привезенный, с осенними листьями, хорошо в гостиной лёг - ведь все на глаз, все на глаз, а прямо тютелька в тютельку! Как санузел раздельный переделали: ванная стала большая, хоть пляши, это, между прочим, дорогого стоит! А сколько кирпичей таскать самим пришлось - да по ночам, а то соседи-то куда следуют стукнут, что стенку снесли! Она, конечно, не несущая, да ведь людям-то все надо, во все дырки влезут. Да и профессиональное это у них, у соседей-то, там же, где муж Адели, служат. 

В общем, было не до шалавы. 

Ну, когда мать Адели хворать стала, шалава помогала, она и к дочке Адельки привязалась, и дочка с ее сыном - то есть с дядей своим, получается, хорошо ладила - одной же семьей жили, что уж. Уж кем считала - поди разбери, родственники, и все тут. 

А когда Аделина мама-то умерла, шалава очень внучку ее поддержала, помогла, чем могла, на поминки наготовила всего, из погреба и капусту, и огурцы достала, ну картошку, морковку, свеклу само собой - винегрету сделала - тазик, думала, народ соберется, столько лет же в небольшом городе прожила, всю жизнь, как говорится. Думала, и Аделя с мужем приедут, у них же Волга, все-таки. Хотя дорога длинная, факт. Но ведь мать же. 

А сын-то Аделиного папы, а может и не сын, он потом на еврейке женился, и они эмигрировали. Но до Израиля не доехали, в Вене остались. Мама Адели до этого не дожила, слава богу, а то бы переживала очень - все-таки не чужой, а это ведь - как на кладбище провожать, больше не встретишься. Никогда.

Крекеры из чечевицы

Крекеры  из чечевицы

Чечевица красная - 150 г

Оливковое масло - 2 ст.л.

Соль - 1/2 ч.л.

Куркума - 1/2 ч.л.

Чеснок гранулированный - 1/4 ч.л.

Чечевицу промыть и замочить на 5-6 часов, воду слить, промыть опять, добавить масло и приправы и измельчить блендером. Духовку разогреть до 200 градусов, на противень постелить бумагу для выпечки и размазать чечевичную массу тонким равномерным слоем. Готовить 15 минут, достать, разрезать на квадратики, уменьшить температуру духовки до 160 градусов и допечь еще около 45 минут.

Брат Адели

 Брата Аделя любила. Не того, который погиб, или в плен попал, а среднего. Старший был совсем взрослый, а Аделька маленькой. Не дружили. А средний - хороший, высокий, как папа. Брал с собой, когда гулять шел - ну это до войны. Мать говорила Адельке: ты за ним присмотришь, он - за тобой. 

А после войны - что ж, Аделя замуж выскочила. Брат-то ее с будущим мужем и познакомил, уж какие у них дела были - непонятно. Но сказал: смотри, мужик с перспективой, на хорошем счету. А что старше, так и лучше. Отбегался уже поди. Да и работа такая, что по бабам нельзя. Ну Аделя и согласилась. А что, выбор был, что ли? В их-то маленьком городе… 

Уехала Аделя в Москву, а брат тоже женился и с женой на Север подался. У жены его там отец чего-то возглавлял или командовал чем-то - Аделя и не разобралась, но там лучше - брат сказал. Ну и уехали они. 

В Москве не до родни было, ясное дело. А потом муж особо не приветствовал. Будут ездить, - говорил, - один, другой раз, так и повадятся. Тебе это надо? Ну Аделя кивала: там ведь у брата - жена, сын, а еще родители жены, не дай бог, как приедут столицу смотреть… В общем, не поддерживала отношений. Но телеграммы отбивала на 7 ноября, на 1 мая, ну и на Новый год - тогда принято было телеграммы слать: поздравляем с праздником зпт желаем счастья личной жизни тчк. Ну вроде отметились, родня как никак, кровь-то не вода. 

Но когда из комнаты в коммуналке в квартиру переехали, адрес брату сообщать не стала: если раньше родне может и стыдно было на постой проситься - комнатка 12 метров - то теперь-то двушка! Приедут всем кагалом - корми их, води… Привезут омуля какого-нибудь вонючего, или что там у них водится, а ты им и борщ, и котлеты с картошкой…  А то еще племянника пришлют - скажут, пусть в столице учится, и куда его? Зачем? А так - переехали, ну и ладно. Пусть по старому адресу телеграммы шлют. Нет, Аделя брата любила - по-своему. Но чтобы приезжал, гостил - не до такой же степени. Правда, мать Адели сыну все-таки адрес сообщила, так и написала Аделе: ты как хочешь, а он твой брат - единственный. Ну, во-первых, может, и старший жив, в Германии, например, так что уж… И потом: ну брат, да. И что теперь? Но телеграммы с Севера по новому адресу не поступали, так что Аделя успокоилась. 

Так иногда вспоминала, ну что брат где-то там есть, но уж чего - после стольких лет… Как-то мужу сказала: может, написать брату-то? А муж правильно ответил: так уж он сто раз, может, переехал, и чего? Смысл? Аделя согласилась: смысла никакого. 

Когда муж умер, задумалась, все-таки брат как-никак. Родственник, как говорится. Дочь - что, дочь чужая, а тут все-таки в детстве дружили, гуляли вместе. Ну, в общем, через коллег мужа бывших раздобыла адресок, написала. Ответила жена брата, что мол муж-то мой уже давно в могиле, а мы с сыночкой очень любим московскую родственницу. И с удовольствием приедем. 

Ну Аделя подумала: у дочери своя жизнь, да уже и за границей теперь проживает, отрезанный ломоть, как говорится. Совсем.

Ну что - приехала родня. Квартира - двушка, метро рядом, район зеленый, дочь не претендует. Аделя - хлопотать, кормить… заботиться, в общем. Невестку с сыном в спальню, сама в гостиной на диване, который не раскладывается. Ну и ничего, лечь можно.

В общем, когда ее в погребе-то нашли - она за капустой квашеной спустилась - думали не откачают. Инсульт. Но ничего, рука правая работала. Голова только не очень. Ну, нотариуса нашли, все чин чинарем. Такой серьёзный, пожилой. Долго не соглашался. Но - уговорили, чего уж. В общем, Аделя квартиру-то им и отписала. Ну родная же кровь! Не бросят, не чужие… Чужим как довериться, обдерут как липку и обманут. 

Ну, когда документы-то все Аделя подписала, сиделку платную уволили - в тот же миг. Золотишко, какое было, упаковали сразу. Сервиз «Мадонна» - без супницы, так Аделя еще соусник и две глубокие тарелки кокнула - руки уже стали трястись - за полцены, не особо желающих нашлось. Ну так было еще кое-чего, посмотрели внимательно. Да и потом - двушка в зеленом районе, метро рядом… И дом, самое-то главное! - кирпичная пятиэтажка, но с лифтом! Это же по спецпроекту строили! И потолки приличные. Санузел был раздельный, но Аделя еще при муже совмещенный сделала - зато стиральная машина встала, прям хорошо встала! Так все по уму сделали. 

Ну вот. А без сиделки-то Аделя встала, и упала… Родственники пока достопримечательности-то обозревали, она и лежала. Но потом, конечно, скорую вызвали, жива же еще была. Но - не довезли.

А дочке-то про мать не сообщили. Ну потому что мало ли - судится начнет, зачем вот это все? Дочка только через полгода узнала - а тут уж судись-не судись, кто не успел, тот опоздал. 

Но погреб у новых москвичей отняли - сказали: в целях профилактики борьбы с терроризмом.

Про Аделю дальше

Аделя мужа любила. Взрослый, да еще и на такой работе ответственной, значит, точно умный. Жили хорошо. Муж приносил деньги и особо не спрашивал, как Аделя их тратит. Но на столе всегда был и обед, и ужин. И завтрак Аделя готовила - один и тот же: яичницу с колбасой. Муж любил, чтоб колбаса аж почернела, ну сильно зажаренная. А яйца чтоб глазками, не разлитый желток. Такой не любил. Ну и Аделя старалась. Накормив, ложилась полежать. Подумать. Читала мало, да и пойди прочти - столько всего написано. А то садилась вышивать, вот это любила, розу какую-нибудь, да не простую, а трехцветную, ну и стебель зеленый, само собой. Красиво выходило. Еще вязала, мама научила. Но не носки или там варежки, а какой-нибудь шарф - накинуть на плечи. С кистями. 

Из ГДР появились разные вещи: ковер с осенними листьями, сервиз «Мадонна», да не только чайный на 6 персон, а еще и столовый - на 12. Вещь дорогая, но как было не купить. Хрусталь тоже. Такая корзинка с ручкой - вся резная. Для фруктов хорошо. Ну или конфеты положить - шоколадные. Аделя любила «мишки на севере» и «ну-ка, отними». А «каракум» не любила, а уж леденцы - тем более. Леденцов я в детстве наелась, говорила. Ну или трюфели, например. Трюфели - тоже вкусные конфеты.

Жили хорошо. Все-таки зарплата у мужа была высокая, можно было и в театр сходить, а потом в ресторан - с коллегами. Ну или на юг смотаться, да, они же уже «Волгу» купили, на машине хорошо, уж лучше, чем на поезде. На югах - фрукты за копейки, ну и вино, это само собой. Нет, иногда и к маме с дочкой заезжали - в маленький город, он же тоже южный, так что навещали. Маме из ГДР Аделя привезла пеньюар - перлоновый, между прочим, такой розовый, на завязочке у шеи. Очень модный. Мама благодарила. Дочке - ну тоже всякого: куклу с закрывающимися глазами, колготки - красные и зеленые. Правда, мама потом написала, что в школу дочку в таких не пустили, в красных-то особенно, но ведь и дома можно сносить - вещь хорошая, тогда все больше чулки с лифчиками продавались, колготок и у взрослых женщин не было. 

Дочка, конечно, к родителям приезжала тоже - на каникулы. Ну пару раз. Как-то хотели ее на Новый год позвать, да что-то мама приболела, дочка с ней и осталась. Да и то - неплохо, а то бы вдвоем приехали, а где их положить? В гостиной диван не раскладывался, если только раскладушку, а куда ее потом девать - квартира, хоть и двухкомнатная, да небольшая.

Ну, когда мама-то умерла, дочка особо и не приезжала, как-то не сложились у них отношения, с дочкой-то. Аделя всегда говорила, что чаще все-таки дети неудачные получаются. И правда: у одной сын - пьяница, хотя семья приличная, интеллигентная, папа - подполковник, а у другой - две родились, близняшки, одна - с заячьей губой! И надо же, что здоровенькая-то умерла, а эта - с губой - выжила! Правда, потом тоже умерла, какое-то заболевание такое. Неизлечимое. И вот что? Главное, к этому времени у той муж умер, а еще и дочка! Оставила, можно сказать, мать в одиночестве. 

А с мужем Аделя жила хорошо. Только его, конечно, из органов попросили на пенсию. Возраст не при чем, подсидели, так и говорила Аделя, - мог бы еще вполне Родину защищать. Хотя пить уже как раньше не мог, после инфаркта. Но люди там все-таки хорошие оказались, на прежней работе, устроили пенсионера за одним посольством приглядывать. Муж ездил с посольскими шоферами и уборщицами общаться, в особую квартиру, такую специальную, явочную. Ну или даже в ресторане бывало. Люди эти, ну сотрудники тоже, как иначе, очень были порядочные, все, что надо, мужу рассказывали. Иногда конфетами угощали, заграничными. Аделя с удовольствием их ела, таких в Москве и не было. Муж потом отчеты писал. Ну и куда-то ездил. В общем, нормальная была жизнь.

А потом муж умер. Скорая приехала, уже поздно, сказали. Сердце, сказали, изношенное очень. Ну на такой-то работе. Скорая-то тоже ведомственная была. Врачи с погонами - Аделя говорила, - люди надежные. Аделя очень горевала. Дочь на похороны приехала, конечно, ну что - чужой человек, ни слезинки… Похоронили достойно. Из орудий не стреляли, правда, но речи говорили. Бывший начальник, еще по ГДР, сказал о безвременной потере для страны. Там сотрудников-то много собралось, кто бывший, а кто и в строю… Поминки хорошие были. Правда, ковер с осенними листьями заляпали, потом пришлось в чистку тащить - дочь не помогла, умотала, что сказать - отрезанный ломоть. «Мадонну» пришлось выставить на стол - а как? Такой повод! Супницу грохнули - в ней оливье был. Ну, грохнули уже на кухне, пустую почти. 

Аделя похудела. Ну всю жизнь же вместе, считай. Как жить? В поликлинике ведомственной, правда, оставили. Хотя - не хотели: когда Аделя была женой работающего пенсионера - одно дело, а вдовой… Но отстояла. Пошла по коллегам мужа, пока помнили - выбили. Все-таки санаторий раз в год и полная диспансеризация, дорогого стоит. 

В доме, ну, где квартиру им с мужем еще тогда, давно, дали, был подвал. Ничего там не было, не использовали толком, подвал и подвал. Аделя решила, что надо там себе местечко под погреб оборудовать: все-таки закрутки, как у мамы, в холоде лучше хранить. Непросто было. Наградами мужа на собрании трясла: человек родину защищал, а вдове погреб не выделяют. Добилась. Отделили ей клетушку, прям как у мамы погреб был. Банки туда отволокла, капусту заквасила - а чего ж нет, с отварной картошкой-то - за милую душу… Вообще часто туда стала спускаться, оккупацию вспоминать… Там и нашли как-то…  с банкой квашеной капусты - на щи, видно, хотела взять.

Еще про Аделю

 Аделя любила папу и продолжала любить, когда он ушел к другой женщине. Просто хватало воспоминаний, и все они были такие простые: то несет на руках, то вдруг купил шарик, посадил на колено после ужина… Все из детства. А новый папа, вернувшийся, он как будто сразу уехал в командировку, завербовался на Север, например. То есть папа есть, но где-то. И хороший, по-прежнему. Хотя видеть его иногда на улице было неприятно. Особенно с другой женщиной. Аделя отворачивалась и мысленно сочиняла папе письмо: «Дорогой папа! Ты, пожалуйста, не волнуйся за меня! Я учусь хорошо!» Ну что-то в таком роде. И представляла, как опускает письмо в почтовый ящик. К этому времени редко встречаемый папа уже куда-то удалялся, и Аделька начинала ждать ответ. Его, правда, долго не было - папа же занят! И потом: пока письмо дойдет до этого Севера…

Мама о папе не говорила, как будто он не вернулся из тюрьмы. Или даже вообще - погиб. Нет его - и всё. Мама все время что-то делала. И даже когда разносила по домам выстиранное и выглаженное белье, все равно потом сидела и что-то штопала и перелицовывала. Тогда это было принято - штопать. Ну не с дырками же ходить. И пусть штопка другого цвета, зато прочная, на этом месте точно не прорвется. А перелицевать - так вообще милое дело! Изнанка-то еще вполне, распороть и заново сшить - делов-то! А вещь как новая. Ну почти.

Аделька стеснялась мамы. Вспоминала белую скатерть, которую стелили при папе. Теперь была клеенка. Аделька думала, что мама все-таки виновата. Если бы мама все делала, как раньше: на столе скатерть, фарфоровая супница, крахмальные салфетки, ну вот все это, красивое и благородное, папа бы не ушел к той женщине, а вернулся бы к ним. Аделька знала, конечно, что та, другая, была еще до ареста, но все равно, все равно, мама должна была бы постараться, а не стирать целыми днями чужое белье…

Часто Аделя думала, что там, в лагере, где сидел папа, его просто… подменили! И вернулся другой человек, похожий на папу. А тот, ее настоящий, теперь работает на товарища Сталина, делает что-то секретное, очень. Аделя в это просто верила. Мама, когда папу арестовали, говорила, что это - ошибка. Что разберутся и отпустят, потому что папа - честный и благородный человек, и сажать его не за что. Правда, когда папа вернулся, но не к маме, Адельке стало казаться, что мама уже не так уверена в его честности и благородстве. 

После войны Аделька сразу вышла замуж. Ее муж работал в НКВД, ну потом это стало называться МГБ. Он был намного старше, на целых 17 лет. Но не старый, самой-то Адельке стукнуло лишь восемнадцать. Муж не рассказывал о своей работе, ведь она была секретной. Иногда Аделька думала: а вдруг муж и папа работали вместе на товарища Сталина? Может, пересекались по своим секретным заданиям? Она хотела спросить об этом мужа, но не решалась: разве можно ей, молодой женщине, даже не комсомолке, знать государственные секреты… 

А муж был заботливый, любил свою Алечку (Аделя же уже стала Александрой). «Между прочим», - говорил, - «женился, несмотря на темное пятно в твоей биографии». Но говорил это не часто, а когда выпьет. Выпить он любил, объяснял, что не пить при его работе нельзя. Аделька соглашалась… Однажды, напившись, муж стал рассказывать, как перегонял вдвоем с коллегой заключенных - 30 километров - из одного места в другое. «А заключенных - это все политические были- больше сотни». - «И представь, Алечка, они не пытались бежать, не пытались на нас напасть - что мы вдвоем-то, пусть и с оружием? Да они нас затоптать могли запросто… Но нет, а все потому - власть уважали!»

Аделька вдруг ясно увидела эту картину. Всех этих людей. И среди них, вдруг, своего отца. Которого конвоирует ее муж. 

Она налила себе водки и сделала глоток. Нет. Ее папа выполняет секретное задание для товарища Сталина. Муж когда-нибудь расскажет об этом. Обязательно.

Про Аделю

 Аделя очень любила папу. Он был высокий, задирал голову, когда спорил с кем-то. Мама говорила: польский гонор! Аделька (тогда ее еще все так называли), не понимала: мама гордится папой или наоборот. Но мама папу любила. И каждый день к обеду стелила свежую скатерть - как хотел папа. И да - папа был поляком. А мама была мамой, простой женщиной. Папа по-польски не говорил, не знал. Или знал, но не говорил? Теперь не спросишь. 

Мама у Адельки была веселая, когда находилось время, ведь кроме дочки в семье росли два старших брата. 

Папа Адельку любил. Где он работал, девочка не знала, вспоминая, говорила: в какой-то конторе, бумажки перекладывал. 

Потом папу посадили. Ну, во-первых, он был поляк. В общем, этого вполне достаточно. Может, еще оказался заодно японским шпионом, кто знает?

Мама Адельки очень плакала. Она папу любила, а потом - как жить с тремя детьми без папиного заработка? Мама поплакала и стала стирать на людей, так что не так и долго плакала. Аделька вспоминала мамины неухоженные руки - все-таки постоянно в воде и мыле. 

Город тогда был совсем небольшой, но всегда находились те, кто готовы заплатить и сохранить руки ухоженными. Так что как-то жили. 

А вот дальше Аделя всегда путалась: то ли сначала папу выпустили, а потом началась война, то ли наоборот. Впрочем, это неважно. Потому что папа вернулся, и Аделька радовалась. Только вернулся папа не к маме. Оказалось, что у него еще задолго до ареста образовалась… тут Аделя всегда делала паузу… другая семья, и даже может и ребенок, точно неизвестно. Этот момент в рассказе Адели был неприятным и она старалась не углубляться в детали. Мама папу не простила, но ему это, видимо, не было важно, ведь с мамой-то он больше не жил. Ну и, наверное, выбрал из двух женщин ту, у которой все-таки меньше детей? Так что своим предыдущим детям уже не помогал. 

Когда началась война, старшего брата Адельки призвали на фронт, где он потом погиб. Где именно, неизвестно, потому что пропал без вести, но мама Адели говорила: погиб. И Аделя повторяла. 

Потом в их южный город пришли немцы. Аделя, уже не Аделька, стала красивой девушкой, поэтому мама прятала ее в погребе. Оккупация длилась полгода, и Аделя потом, после войны, на вопрос в анкете: были ли вы в оккупации? - упорно писала: была, в погребе. Мама ее выпускала по ночам, так что как это жить под немцами, Аделя в общем не поняла. А, второго брата призвали еще до оккупации, так что Аделя и мама оставались в городе вдвоем. Это потом все равно навредило среднему брату, потому что в анкетах вопрос формулировался так: были вы или ваши родственники в оккупации? И куда ж денешься, когда и мать, и сестра - пусть и в погребе. В общем, карьеры не сделал.

Потом - после войны - Аделя стала Александрой, так было спокойнее все-таки, а фамилию взяла мамину - Власова. Конечно, тоже не очень правильная фамилия, но все-таки спокойнее, чем польская, заканчивающаяся на -ская… 

Потом - уже много позже - оказалось, что папа Адели, нет, уже Александры, не поляк. Его усыновили поляки, это правда, а уж что случилось с родителями - то ли умерли, то ли погибли… может даже во время погромов, добавляла Аделя. А мама-то ее - совсем не Власова, а Wlazińska. Натуральная полька, просто скрывали же все тогда - и правильно.

В общем, дочка Адельки, тьфу - Александры, получила карту поляка и живет в Лодзи. А Аделька умерла уже, конечно.